Письма

30.08.2012

Очередной город выпрыгнул из-за горизонта, будто чертик из табакерки, и путник ускорил шаги. Солнце было еще достаточно высоко, но город, прыгая, не решился что-то сократить расстояния до одинокого странника, о чем, скорее всего, взгрустнет и не раз. Разрыдается  разукрашенной барышней из неблагополучного квартала, всхлипнет одиноким попрошайкой  в ночной тишине, швырнет от досады горсть пыли на белейшую рубашку местного щеголя залетным ветром. Город огорчится, но после, когда уже ничего нельзя будет вернуть.

Итак, вот он очередной оплот странника: пыльный и сухой, недоверчиво косящийся поблескивающими цветными огоньками окон. Улицы, узкие и извилистые где-то раздаются в бульвары, площади, а где-то сникают тупиками. Такой незнакомый и такой родной Город.  Впрочем, родными Ариману становились все те поселения, куда он забредал. А их было много…

Люди говорят, что нет ничего страшнее одиночества. Лгут они все. Вернее, сами себя стращают.  Проведя в пути много дней и ночей, побывав в таких разных местах и повстречав стольких несхожих мыслящих, Ариман лучше многих знал сколь дорогим подарком бывает оно. Оставаясь наедине с собой, не приходится играть, выдумывать что-то, но появляется возможность думать, постигать себя и свою жизнь.

-Вот ты, сынок, много где побывал. А есть у тебя семья? Есть куда воротиться? -спросила одна сердобольная старушка, пустившая его на постой на прошлой неделе, а то и несколько месяцев назад.- Не от себя ли бежишь, голубь?

-За собою, матушка. За собой бегу, да сыскать не могу. Веришь ли – сам умаялся…-вздохнул он, лежа на лавке и глядя на темные бревна балок.

-Эх, сынок, как бы этот бег напрасным не был. От себя не сбежать, да и в чужих землях себя не сыскать.

-Поглядим, матушка, поглядим,- усмехнулся он тогда.

Корчму найти в любом городе дело нехитрое – сами они тебя подстерегают,  кидаются яркими вывесками в глаза, привораживают аппетитными запахами и обещанием крова над головой.

-Комнату мне, хозяин, на ночь. Свечей десяток, вина и еды какой-никакой туда. Плачу вперед.

На стойку легла золотая монета,  корчмарь попробовал ее на зуб и, убедившись в подлинности, ловко спрятал. Опосля окликнул служанку и заставил отвести «дорого гостя» в покои.

Покои были беспокойными. Как только девушка вышла за дверь, Ариман отворил окно и на улицу, из темного угла, выпорхнула летучая мышь. А еще где-то в стене, а то и в полу, обитал сверчок, неустанно упражняющийся музыкально.

По сути, путешественнику было все одно где проводить ночи. Лишь бы были свечи, чернила, бумага, перо и сургуч. От памяти, услужливо сопровождавшей его повсюду, Ариман с немалым удовольствием бы отказался, но, увы и ах, сделать этого не мог. Поев и выпив вина, путник выставил поднос с посудой за дверь и задумчиво выудил письменные принадлежности из сумы.

Город спал, а Ариман глядел на желтоватые листы почти с ненавистью. Письма… Нерожденные письма. На каждом пустом листе, при желании, можно сыскать множество никем ненаписанных слов и это перейдет в твою безраздельную собственность. Об этом путешественник знал лучше многих.

 Память устроилась на скрипящем подоконнике: худая, болезненная, с горьковатой, неизменно ироничной усмешкой и  большущими глазами, которые впитывали каждый миг жизни Аримана. Он поморщился, глядя на нее, беспризорную и какую-то родную при всей своей пакостной натуре.

-О чем мы напишем им сегодня? -устало спросил мужчина, откидываясь на спинку видавшего виды стула.

Он не уточнял кому «им», а главное, с недавних пор предпочитал не спрашивать о чем. Но вот ведь - опять вырвалось.Память сама разбиралась: что к чему, и он не умел ей противостоять, осознавая, что сам ее такой взрастил. Ариман просиживал ночи над письмами людям, которые были ему дороги, которым был дорог он… 

Множество адресатов подброшены этой странной дамой, Памятью. Он то рассыпался в извинениях, то беспробудно вспоминал былое, то беспросветно и напропалую грустил о несбыточном.  Беспристрастно и точно, ничего не упуская, монотонно вещала ночи напролет болезненная, худая, с сотен подоконников, из тысяч углов, в каждом месте мира, где он побывал, заставляя утро рассыпаться почтовыми голубями во многие части света, унося приветы и прощания.

Пока его старая знакомая молчала, он придвинул к себе несколько листков. И по бессмысленной чистоте страниц зазмеился рассказ об очередной вешке на пути к себе, на пути домой. Город медленно переливался из заоконного пространства на тонкие, горючие листки, оседал на них своей типичной нетипичностью, величавой простотой и чистой запыленностью. Улицы перемежались чувствами, чувства мыслями, из-за спин мыслей робко выныривали воспоминания, легкие и невесомые. Память даже не подозревала, что Ариман умыкает их просто у нее из-под носа. Он спешил рассказать все, что помнил, узнал, знает и только поймет.

Память коснулась его плеча тонкой холодной рукой, напомнив о себе ,и Ариман торопливо дописал последние строки. После, виртуозно запечатал сургучом конверт и надписал адрес.

-Знаешь, иногда мне хочется, чтобы тебя вовсе не было, или чтобы ты выглядела как-то иначе,- не глядя на Память вздохнул путник.- Впрочем, стоит вырезать некоторые моменты, и все не так уж плохо, да?

-Что же мне руки лишиться по твоей прихоти? А, может, ног или вовсе быть обезглавленной, Ариман? Почему ради твоего успокоения я должна стать калекой?- буднично и прохладно вопросила девушка за спиной(или, все-таки, женщина?)...

Путешественник накрыл ее ладошку своей, прося прощения за глупость. И, придвинув поближе пустые листы, принялся писать не самый приятный и очень долгий диктант.

-У тебя ужасный почерк,- охрипшим от многих часов говорения голосом в очередной раз констатировала Память, перечитывая ночные труды Путника.- И как Она его разбирает?

Ариман пожал плечами и улыбнувшись выпустил из рук зачарованную птицу с посланием Ей.

Поутру он вышел из города и тот понял, что не сумел ничем помочь в поисках. Дорога, виноватым любимцем, вилась под ногами, стараясь порадовать путешественника пейзажем, обещанием других городов. Ариман искал себя. И чем дальше уходил, тем яснее понимал, что не в дороге дело.  Не в чужих землях. Они позволяют на некоторое время отвлечься и переключиться на себя, и не зачем так далеко уходить. Он мог остаться там, в давешней комнате, ровно с тем же успехом постигая все и вся.

Нет, не мог. Память не позволяла задерживаться, иначе она нахваталась бы новых адресов и людей. А это не всегда хорошо. Но одно Ариман знал точно: он скоро вернется. Совсем скоро.

***

Каждое утро Она получает письмо. И с его страниц восстают многие города и уголки мира. Она улыбается и грустит, копит ответы на его вопросы, чтобы отослать  их будущим утром. Она там, далеко, на пыльной дороге, у храмов неизвестных людей, касается его руки, заставляя улыбнуться, гладит его волосы, пока он спит, урвав у памяти и жизни час-другой. И в то же время, Она всегда ждет его дома. Странная двойственность. Странные письма. Она просит его беречь себя, хорошо одеваться в холодную погоду и не забывать об отдыхе и еде. Шлет приветы Памяти. Кормит почтовых голубей и пьет ароматный чай, перечитывая по многу раз, заученные наизусть уже, строки.

For Хоуэлл